Главная » Книги и очерки истории становления Москвы » История города Москвы И. Забелина » 1. Первобытное время. История города Москвы И. Забелина

📑 1. Первобытное время. История города Москвы И. Забелина

Первобытное время

 

“Приди ко мне, брате, в Москову!”
“Буди, брате, ко мне на Москву!”

Таково первое и самое достопамятное летописное слово о Москве. С тем словом первый же устроитель древне-суздальской земли, Суздальский князь Юрий Владимирович Долгорукий, посылал звать к себе на честный пир дорогого своего гостя и союзника, Северского князя Святослава Ольговича, того самого Святослава, сын которого Игорь прославился в последующее время несчастным походом на Половцев (в 1185 г.) и воспет в знаменитой песне о полку Игореве.

Достопамятный зов на честный пир в Москву, случайно записанный летописцами в повествовании о событиях 1147 года, служит в своих выражениях как бы провозвестником последующей истории, которая после бесконечных усобиц и всяческой земской розни только в Москве нашла себе доброе пристанище для устойчивого, сосредоточенного и могущественного развития Русской народности.

“Приди ко мне в Москову! Буди ко мне на Москву!”

В этих немногих словах как бы пророчески обозначилась вся история Москвы, истинный смысл и существенный характер её исторической заслуги. Москва тем и стала сильною и опередила других, что постоянно и неуклонно звала к себе разрозненные Русския земли на честный пир народного единства и крепкого государственного союза.

В то время оба князя, и Юрий, и Святослав, вели горячую усобицу со своими же родныни князьями, Киевскими Мстиславичами и Черниговскими Давыдовичами, за раздел волостей, за Киевский великокняжеский стол, особенно за Святославова брата Игоря Ольговича, которому по порядку наследования доставалось Киевское старшинство, а этому особенно и противились и Мстиславичи, и Давыдовичи. Оба князя помогали друг другу и оба не всегда были счастливы в кровавой борьбе.

На этот раз особенно не посчастливилось Святославу Ольговичу. Он прибежал в Лесную Суздальскую землю бесприютным изгнанником, ограбленным и разоренным до нитки. Князья родичи, злейшие его враги, из конца в конец опустошили его Новгородсеверскую волость.

В Путивле они разграбили собственную его усадьбу, где запасов всякого товара было столько, что не можно было двигнуть, т.-е. забрать все разом на возы. Одного меду в погребах грабители достали 500 берковцев, да 80 корчаг вина, да захватили в плен 700 человек княжеской дворни и многое множество товару и всякого имущества. И церковь княжескую, как выразился летописец, облупили дочиста, пограбили, как простую кладовую. В стадах Святослава и брата его Игоря враги забрали кобыл стадных 3.000 и 1.000 коней. Напали и на Игорево усадебное сельцо, где этот нестастный князь, вскоре потом убитый в Киеве возмутившимися Киевлянами, на славу устроивал свое хозяйство. Было там готовизны (всяких запасов) много, в бретьяницах и в погребах вина и медов, и всякого тяжелого товару, и железа и меди, говорит летописец. И здес грабители не знали, как управиться с награбленным добром, не могли всего вывезти и велели потом зажечь княжий двор, и церковь и княжее гумно, на котором оставалось 900 стогов жита. Так богато бывало хозяйство древних князей и так обыкновенно они воевали друг с другом, распространяя без конца свои усобицы и поднимая ненависть и месть на целые поколения.

Ограбленный и разоренный до конца, Святослав не знал, куда и как скрыться от нападавших врагов, и едва успел захватить с собой жену и детей. С остатком дружины он прибежал к Суздальской Оке на устье Поротвы, куда Юрий выслал ему почетную встречу и богатые дары для всех прибывших с ним, и для семьи его, и для дружины–паволокою и скорою, т.-е. разноличньми дорогими тканями и дорогими мехами. Так как Смоленские князья и Новгород держали сторону их общих врагов, то Юрий, чтобы не оставаться без дела, тут же решил, по последнему зимнему пути, Святославу воевать Смоленскую волость вверх по Поротве, а сам ушел воевать Новгородския волости, где взял Новый Торг и повоевал всю Мсту, самую богатую из Новгородских волостей. Святославь в то же время дошел до верха Поротвы, где взял город Людогощ {Так, мы полагаем, следует читать это сомнительное слово летописи, где выражение “Взя люди голяд” суть явная описька, ибо слово езя может относиться к городу или к волости, но едва ли к людям. Первый издатель Ипатского списка Летописи, в котором это слово написано слитно: Людиголяд, отметил при этом: “Не имя ли города, находившагося в верховье Поротвы”? П. С. Р. Л. т. II, стр. 29. В Никоновском и в других списках Летописи вместо слова Люди стоит: град Голеди. У Татищева, II, 299, град Голяд. В последующее время на верху Поротвы существовал Вышгород, который в древнее время мог именоваться Людогощем или Людогощью. В древнем Новгороде одна удица прозывалась Людгоща и сокращенло Люгоща и Легоща. Древния названия поселков с обозначением гощения, то-есть гостьбы-торга, встречаются нередко. Таковы, напр.: Домо-гощь, Видо-гощь, Вель-гощь, Диво-гощь, Иро-гощь, Утро-гощь, Угоща, Чадо-гоща и др. Если чтение Людогощь окажется правильным, то все толки об особом племени Голядов на верху Поротвы будут излишни тем более, что древняя Прусская область Голиндов слишком далека от наших мест. Она существовала поблизости Балтийского моря. В нее, быть может, ходил в. к. Изяслав в 1058 г., когда он победи Голяди, Голядь, Голяды. Лавр. 70.}, захватывая по пути множество пленных.

Достаточно было одного месяца, и союзники натворили не мало бед мирному населению упомянутых волостей в месть за то самое, что их враги точно также без всякой пощады опустошили волости Святославова княжества. Такова была обычная внутренняя политика разрозненной древней Руси: князья ссорились и дрались, а неповинный народ должен был отвечать за их ссоры и драки своим разорением.

Возвращаясь с богатою добычею из Нового Торга домой, вь Суздаль, Юрий шел через Волок Ламской, откуда, вероятно, и посылал звать доброго союзника в Москву, на первый Суздальский стан, в свою княжескую усадьбу.

Святослав приехал в малой дружине и с детятем своим, малюткою Олегом, который послан был вперед и когда явился к Юрью, то на радостях приезда получил в дар пардус, вероятно, пестрый красивый мех барса, употреблявшийся в походах в виде полости или ковра {Карамзин пишет, что Олегь подарил ?рью редкого красотою парда. Так можно понять из слов Ипатской Летописи, рассказывающей это обстоятельство не совсем определенно. Воскресенскии список той же Летописи определенно выражается, что – “да ему (Олегу) ?рьи пардус”.}.

Это было 4 апреля 1147 г., в пятницу на пятой неделе Великого поста, накануне праздника Похвалы Богородицы. Князья радостно встретились, любезно целовались и были веселы, “и тако возвеселишася вкупе”. На утро Юрий повелел устроить обед силен и сотворил честь великую дорогим гостям, одарил их всех, и князей, и дружину, многими дарами. Тут же по всему вероятию дитя Олег был сосватан отцами на дочери Юрья, такой же малютке, и был обвенчан с нею спустя три года, в 1150 году.

Сильный обед, пир великий, должен свидетельствовать, что Москва уже в это время представляла такое поселение, которое в избытке могло доставить все хозяйственные удобства для княжеского пированья. Как видно, это было княжеское хозяйственное село, составлявшее личную собственность князя, его вотчину, а потому можем с большою вероятностью предполагать, что княжеское хозяйство этой первичной Москвы было столько же обширно и богато, как оно бывало богато и полно и у других владеющих князей в таких же их собственных селах. Мы упомянули о хозяйственных городских и сельских запасах Святослава Ольговича и его брата Игоря, именно об Игоревом разграбленном сельце. Нельзя сомневаться, что таким же княжеским вотчинным сельцом была Юрьева Москва, в которую он звал Святослава словами: “Приди ко мне в Москову”, ясно тем обозначая, что Москва была его собственным хозяйственным селом, исполненным всеми надобными запасами.

В действительности Московская местность представляла в первое время много сельских удобств для основания широкого сельского хозяйства. Так называемый Великий Луг Замоскворечья, лежавший против Кремлевской горы, доставлял обширное пастбище для скота и особенно для княжеских конских табунов. Окружные луга, поля и всполья с пересекавшими их речками и ручьями служили славными угодьями для хлебопашества, огородничества и садоводства, не говоря о тучных сенокосах. Нет сомнения, что прилегавшее к Кремлевской горе Кучково поле было покрыто пашнями.

Итак, княжеская История Москвы начинается от первого упоминания о ней летописи в 1147 году. Но Московский и именно Кремлевский поселок существовал гораздо прежде появления в этих местах княжеского Рюрикова племени.

Глубокая древность здешнего поселенья утверждается больше всего случайно открытыми в 1847 году, при постройке здания Оружейной Полаты и неподалеку от первой по древности в Москве церкви Рождества Иоанна Предтечи, теперь не существующей, несколькими памятниками языческого времени. Это две большия серебряные шейные гривны или обручи, свитые в веревку, и две серебряные серьги-рясы, какия обыкновенно находят в древних курганах.

Другой поселок, столь же древний, находился за Неглинною на месте нового храма Спасителя, где был прежде Алексеевский монастырь, тоже на береговой горе и при устье потока Черторые. На этой местности при рытье земли для фундаментов нового храма в числе других предметов найдены два серебряных арабских диргема, один 862 г., битый в городе Мерве, другой 866 г. {Савелъев: Мухамеданская нумизматика. Спб., 1847 г., стр. 162.–Ж. М. Н. II. 1847, марть, стр. 267.}.

Эти находки должны относиться, по всему вероятию, к концу 9 или к началу 10-го столетия. Кроме того, шейные гривны и серьги по достоинству металла и по своей величине и массивности выходят из ряда всех таких же предметов, какие доселе были открыты в курганах Московской области, что может указывать на особое богатство и знатность древних обитателей Кремлевской береговой горы.

При этом должно заметить, что форма упомянутых серег-ряс о семи лепестках составляет отличительный признак древнего женского убора, находимого только в Московской стороне чуть не в каждом кургане и очень редко в других более отдаленных от Москвы местностях, так что по этим серьгам мало-по-малу можно выследить границы собственно примосковного древнего населения, имевшего, как видно, особый тип в уборе, указывающий на особенность культуры этого племени.

Таким образом, благодаря этим памятникам курганной эпохи, мы получаем достовернейшее свидетельство не только о тысячелетней древности Кремлевского поселка, но и о бытовых особенностях окружавшего его населения.

Однако таких древнейших поселков, подобных Кремлевскому, в виде городищ, рассеяно по Русской земле и даже в Московской стороне великое множество. Все они исчезли и составляют теперь только предмет для археологических изысканий.

Почему же Кремлевский зародыш Москвы не только не исчез, но, несмотря на жестокия историческия напасти, разорения, опустошения огнем и мечом, остался на своем корню и развился не то что в большой город, а в могущественное государство.

Такие всемирно-исторические города, как Москва, зарождаются на своем месте не по прихоти какого-либо доброго и мудрого князя Юрья Владимировича, не по прихоти счастливого капризного случая, но силою причин и обстоятельств более высшего или более глубокого порядка, для очевидности всегда сокрытого в темной, мало еще разгаданной дали исторических народных связей и отношений, которые вынуждают и самих князей-строителей ставить именно здесь, на известном месте тот или другой город. Главным двигателем в создании таких городов является всегда народный промысл и торг, ищущий для своих целей добрых сподручных путей или доброго пристанища и который, повинуясь естественным географическим путям и топографическим удобствам международного сообщения, всегда сам указывает, сам намечает, сам избирает место, где и устроивает узел своих работ и действий, именуемый городом.

Такой узел-город всегда существует до тех пор, пока существуют создавшия его потребности промысла и торга. Как скоро они исчезают пли переменяют направление своих путей, так упадает, а иногда и совсем исчезает, и созданный город {Так постепенный упадок нашего древнего Киева происходиль не от разорений во времена кяяжеских усобиц или Татарских нашествии, но, главным образом, оттого, что торговые пути к началу XIII столетия направлением Итальянской (Генуэзской) торговли стали переходить с устья Днепра к устью Дона, из древнего Корсуня в новую Тану, в местности древнего Танаида, вследствие чего и княжеския, и татарския разорения были столько губительны для упадавшего города, у которого уже не оставалось сил возродиться в прежней славе. Но это же самое перенесение торговых путей к устью Дона в значительной степени способствовало возвышению и обогащению Москвы, как средоточия торговых путей внутри Русской страны от Запада на Восток, почему и самые беспощадные разорения и опустошения Москвы не в силах были истребить возникавшее гнездо великого Государства: оно тотчас же устроивалось и укреплялось в новой силе и славе, помощью неразрывных торговых и промысловых связей и сношений.}.

Но если эти потребности остаются попрежнему деятельными и живыми, то их узел-город, несмотря на жестокия историческия случайности, остается тоже всегда живым и деятельным. Разрушат, сожгут, истребят его, сотрут с лица земли,–он мало-по-малу зарождается снова и опять живет и еще в большей красоте и славе. Истребят его на одном месте, он переносит свою жизнь на другое, но все в тех же окрестностях, где двигается создавший его промысл и торг.

Город, таким образом, и своим зарождением, и своим богатством, и процветанием всегда является только выразителем проходящих в этой местности торговых и промысловых народных сношений и связей, и само собой разумеется, что бойкий перекресток таких связей и сношений особенно способствует возникновению даже не одного, но многих городов.

Во всем мире все знаменитые и господствующие и до сих пор города нарождались и развивались силою указанных причин и обстоятельств. Наша русская страна, лежащая широкою равниною между северньми и южными морями, с незапамятных для истории времен служила перекрестком в сношениях запада с востоком и севера с югом. Лет за 500 еще до Р. X. античные греки чрез эту равнину с берегов Черного моря сносились с приуральскими народами и где-то около Саратова имели значительный деревянный город, Гелон, с смешанным населением, в котором, однако, преобладали те же зллины–греки. Впоследствии те же греки, около времени Рождества Христова, из Азовского моря плавали до верховьев Дона, и в их преданиях сохранялось сведение, что аргонавты, возвращаясь с Кавказа домой в Грецию, проплыли по Дону до его вершины и там перенесли свои лодки в другую реку и по ней поплыли в океан (в Балтийское море), а оттуда вокруг европейского материка в Средиземное море. Вот еще в какое время проложен был круговой около Европы путь “из Варяг в Греки”, из Балтийского в Черное море. Торговые связи древнего мира способствовали устройству многих значительных городов по нашему побережью Черного моря, особенно при устьях Днепра, Днестра и Дона. Мед, воск, мягкая рухлядь, пушной товар, т.-е. дорогие меха, рыба, невольники, хлеб искони привлекали сюда греческую предприимчивость. Прошло два тысячелетия, древние города и целые государства исчезли, а между тем потребности торга и промысла в этих местах остаются в своей силе, и вот причина, почему если не прямо на развалинах, то поблизости, здесь же, создавались новые города. Вместо древнейшего греческого Танаида в устьях Дона теперь здравствует Ростов-на-Дону, всего в 12-ти верстах от прежнего; вместо древнейшей Пантикапеи на её же развалинах существует Керчь; вместо древнейшей Ольвии в устьях Буга и Днепра и существовавшего после неё византийского Херсониса-Корсуня (у Севастополя) теперь является их наследницею Одесса, да, вероятно, такими же наследниками явятся и Николаев, и Севастополь, и Феодосия (Кафа).

Когда с течением веков зародилась политическая и промысловая жизнь и в варварской Европе и именно по Балтийскому морю, то промысловое и торговое движение тотчас же перешло и в нашу Русскую равнину, где пролегала дорога с запада Европы к далекому востоку, даже к Индии богатой. Этому движению особенно способствовали промышленные Арабы, завоевавшие в V╤╤-м веке почти все богатые закаспийския страны. Оттуда они направили свои торги от устья Волги и до самой Камы и далее по Волге же к самому Балтийскому морю. Арабския монеты (VII–XI века), находимые во множестве по этому пути, особенно в Русской равнине, удостоверяют о живых и деятельных некогда сношениях друг с другом всех здешних народностей. Этот торговый путь, пересекавший в разных направлениях нашу страну по Волге, Западной Двине и особенно по Неману, протягивался и далее по берегам Балтийского моря, по южным и северным, вплоть до Великобритании и далее до Испании, в царство Мавров.

Естественно, что на торной и бойкой дороге этого торга и промысла сами собою в разных, наиболее удобных местах зарождались города, так сказать, станции и промышленные узлы, связывавшие в одно целое окрестные интересы и потребности.

На востоке, на Камской Волге, всею торговлею в ИХ-м и Х-м веках владели Болгары, у которых главный узел-город находился поблизости устья Камы. В этом городе закаспийские Арабы были свои люди, а еще больше своими людьми здесь почитались наши древния Славянския племена, так что и население древней Болгарии, по словам тех Арабов, наполовину было Славянское. У Арабов в 10-м столетии Волга так и прозывалась рекою Славян, Славянскою рекою. Это показывает, что плавателями по этой реке были если не исключительно, то главным образом только Славяне, как в то же время они были полными хозяевами плавания по Днепру и Дону и, несомненно, также по Неману и по Двине Западной. Достоверно известно, что в 10-м веке днепровския суда строились у Кривичей в Смоленске и во всех верхних лесных местах, так и волжския суда необходимо строились в таких же лесных местах верхней Волги, где тоже сидели Кривичи.

Эти Смоленские Кривичи, таким образом, являются сильными промышленниками того времени, что вполне подтверждается и многочисленными находками различных вещей в их курганах, наприм., поблизости самого Смоленска, где при селе Гнездове (12 верст от города) найдены не только предметы. так называемого Скандинавского стиля, но и цареградская, если не сассанидская, поливная чашка, которую можно видеть в одной из витрин 4 залы Исторического Музея, в своем роде единственный памятник, при чемь были найдены и арабские диргемы Х-го века.

Болгарская ярмарка, а теперь Нижегородская, находившаяся, как мы упомянули, в тамошнем главном городе, называемом Болгар, привлекала к себе не одних Кривичей, но и все население Балтийского побережья и Славянское, и Литовское, и Скандинавское. Дороги оттуда пролегали по Неману и Вилие, с переволоком в Березину, и по Западной Двине и сосредоточивались у Кривичей в Смоленске. Отсюда по Днепру шел торговый путь к Корсуню и Царьграду, возродивший на своем месте город Киев; отсюда же торговый путь направлялся и к Болгарской ярмарке к устью Камы {Подробнее о тех путяхь см. нашу Историю Русской Жизни, II, 34, 53.}.

Из Смоленска к этому Болгару можно было идти и по Оке, спустившись рекою Угрою, и по Волге, спустившись рекою Вазузою. Но это были пути не прямые, очень обходистые, и притом, особенно по Оке, очень дикие, потому что нижнее течение Оки было заселено мордовскими племенами, Мещерою и Муромою.

От Смоленска прямо на восток к Болгару существовала более прямая и в то время, быть может, более безопасная дорога, именно по Москве-реке, а потом через Переволок по Клязьме, протекающей прямо на восток по самой средине Суздальской страны. По этому пути в Суздаль и Ростов из Киева хаживали князья в XII ст., напр., Андрей Боголюбский, когда переселялся совсем на житье во Владимир, а из Чернигова и не было другой дороги в эти города, как через Москву.

Надо перенестись мыслью за тысячу лет до нашего времени, чтобы понять способы тогдашнего сообщения. Вся Суздальская или по теперешнему имени Московская сторона так прямо и прозывалась Лесною землею, глухим Лесомь, в котором одни реки и даже речки только и доставляли возможность пробраться куда было надобно, не столько в полые весенния воды или летом, но особенно зимою, когда воды ставились и представляли для обитателей лучшую дорогу по льду, чем даже наши шоссейные дороги, когда, несомненно, по тем же причинам, еще по свидетельству Константина Багрянородного, и начиналось из Киева особое торговое движение во всей нашей равнине {См. нашу Историю Русской Жизни, II, гл. V╤╤.}.

По сухому пути и летом прокладывались дороги, теребились пути, как выражаются летописи, т.-е. прорубались леса, по болотам устроивались гати, мостились мосты, но в непроходимых лесах и в летнее время целые рати заблуждались и, идя другь против друга, расходились в разных направлениях и не могли встретиться. Так именно случилось однажды в начале июня между Москвою и Владимиром во время княжеской усобицы в 1176 г. Князь Михалко Юрьевич с Москвы шел с полком к Владимиру, а Ярополк, его сопротивник, таким же путем ехал на Москву и “Божиим промыслом минустася в лесех”, отмечает летописец, сердечно радуясь этому обстоятельству что не случилось кровопролития.

Зато зимою в темном лесу без всяких изготовленных дорог легко и свободно можно было пробираться по ледяному речному руслу, по которому путь проходил, хотя и большими извивами и перевертами, но всегда неотменно приводил к надобной цели. Очень многия и большия войны, особенно с Новгородом, происходили этим зимним путем и вдобавок, если путь лежал вверх рек, почти всегда по последнему зимнему пути, с тем намерением, что с весеннею полою водою можно было на лодках легко спуститься к домам.

Как мы сказали, древнейший и прямой путь от Смоленска или собственно от вершин Днепра к Болгарской ярмарке пролегал сначала долиною Москвы-реки, а потом долиною Клязьмы, которых потоки направлялись почти в прямой линии на восток. Из Смоленска ходили вверх по Днепру до теперешнего селения Волочек, откуда уже шло сухопутье–волоком верст на 60 до верхов Москвы-реки. Так путешествовал Андрей Боголюбский (Сказ. о чудесах Владим. иконы Богоматери). Но более древний путь могь проходить из Смоленского Днепра рекою Устромою, переволоком у города Ельни в Угру, потом из Угры вверх рекою Ворею, вершина которой очень близко подходит к вершине Москвы-реки, даже соединяется с нею озером и небольшою речкою. Затем дорога шла вниз по Москве-реке, начинающейся вблизи города Гжатска и теку-щей извилинами, как упомянуто, прямо на восток. Приближалсь к теперешней Москве-городу, река делает очень крутую извилину на север, как бы устремляясь подняться поближе к самому верховью Клязьмы, именно у впадения в Москву-реку реки Восходни, где теперь находятся село Спас и знаменитое Тушино, столица Тушинского вора. Из самой Москвы-города река направляется уже к юго-востоку, все более и более удаляясь от потока Клязьмы. Таким образом Московская местность, как ближайшая к потоку Клязьмы, являлась неизбежным переволоком к Клязьминской дороге. Этот переволок, с западной стороны от города, в действительности существовал вверх по реке Восходне, несомненно так прозванной по путевому восхождению по ней в долину Клязьмы и притом, как упомянуто, почти к самой вершине этой реки {Н. П. Барсов в своих Очерках Русскои Исторической Географии отметил уже вероятность такого сообщения, упомянув, что “в область Клязьмы от Москвы-реки шли пути вероятно по р. Сходне и по Яузе” (стр. 30). Вероятность таких сообщений во всех местах, где сближаются реки и речки, особенно в их верховьях, сама собою раскрывается, как скоро будем следить это по гидрографической карте, и надо заметить, что такая предположителъная вероятность почти везде оправдывается самым деломь, т.-е. указаниями памятников на существовавшее сообщение или письменных, а еще более наземных, каковы, например, городища и курганы–явные свидетели древней населенности места.}.

По всем приметам, в глубокой древности, по крайней мере в ИХ-м и Х-м веках, здесь уже завязан был узел торговых и промысловых сношений.

Из подмосковных окрестностей устье и течение Всходни — самая замечательная местность и по историческим (Тушинским) воспоминаниям и главное по красоте местоположения. Вот где в незапамятные времена Москва, как торговый и промысловой узел, намеревалась устроить себе первоначальное свое гнездо. Вот где сношения Балтийского запада и Днепровского юга с Болгарским приволжским востоком и с Ростовским приволжским же севером, на перевале в Клязьму, встречали необходимую остановку, дабы идти дальше, устроивали стан и отдых, а следовательно надобное поселение и сосредоточение промысловых сил и интересов. Свидетелями такого положения здешней местности остаются до сих пор земляные памятники, раскиданные по окрестности многия группы курганов и места древних городищ.

Устье Всходни, как упомянуто, впадает в Москву-реку под знаменитым селом Тушиным, где еще существуют валы и разные земляные укрепления Тушинских воров. Но должно полагать, что в древнее время Всходнею прозывалась не самая река, а особая местность, лежащая выше по Москве-реке, перед которою на крутом берегу Москвы-реки и над глубоким оврагом стояла каменная шатровая церковь Андрея Стратилата {Летом 1890 г. эта церковь совсем разобрана и материал её поступил на постройку храма в селе Рожествене на той же Всходне, верстах в 4-х оть села Спасского.} и где в XVI веке существовали церковь и монастырь Спас Преображения на Всходне, прозывавшийся также одним именем Всходня. Этоть монастырь на Всходне или монастырь Всходня находился более чем на версту от самой реки, теперешней неправильно называемой Сходни.

В писцовых книгах начала XVII ст. он обозначается монастырь Всходня на р. Москве, что и дает повод предполагать, что такое имя монастыря обозначало особую местность, но не реку, которая в древности, по всему вероятию, прозывалась Горедвою, так как вверху теперешней Всходни в нее впадает река этого имени более значительным потоком, чем верховье самой Всходни {Весь округ по течению этой Горедзы, иначе Горетовки, прозывался по имени реки Торетовым Станом, простиравшимся к западу до реки Истры, впадающей в Москву-реку несколько повыше села Ильинского, вотчины Его Высочества Великого Князя Сергея Александровича. Это имя Горетов Стан вместе с тем служит обозначением топографических свойств местности, представляющей по течению всей реки Всходни и Горедвы очень гористое положение.}.

Всходнею, повидимому, именовалась местность, составляющая обширный поемный луг Москвы-реки, версты на полторы в квадрате, вверх по течению, с отлогим, постепенно возвышающимся берегом, который под деревнею Пенягиною разделен долом и ближе к стоявшей церкви, под её горою, прорезан глубоким оврагом и речкою Борышихою. По этому долу, который впадает в целую систему далее идущих долов, возможно было восходить к руслу Всходни, минуя её устье, отстоящее от Пенягинского дола более чем на три версты, и сокращая путь по извилистому руслу реки еще верст на семь. Здесь-то собственно по всему вероятию и находилась Всходня, то-есть место, с которого начинался Всход, Восход по реке Всходне, дабы прямее достигнуть потока Клязьмы. Эти всходные долы, сокращая значительно речной путь, приводили в местность теперешнего села Братцева, откуда уже дорога шла по руслу реки вверх до перевала у села Черкизова на Петербургском шоссе, где вблизи теперь существует полустанок железной дороги Сходня. Около этой Всходни, на высотах берега Москвы-реки и упомянутого ручья Борышихи, расположено несколько групп древних курганов, которых в одном месте на той же высоте, где стоял монастырь Всходня, в полуверсте против него, насчитывается до 40, что вообще указывает на значительное поселение, когда-то здесь существовавшее, быть может на самом том месте, где впоследствии основался монастырь Спаса. Всходный поемный луг Москвы-реки ограничивается еще выше по её течению речкою Банею, которая на этом же лугу и впадает в Москву-реку. Здесь также по речке, по ручьям и долам могли существовать особые всходы к руслу Всходни, а потому и здесь встречается немало древних курганов, особенно при впадении в Баню широкого Русинского оврага у старой Волоколамской дороги.

Как бы ни было, но вся эта местность между селами Черневым на реке Бане и Спасским на Всходне, на пространстве пяти верст, в разных углах над речками и долами усеяна группами курганов, свидетельствующих вообще об особенной населенности этого подмосковного угла.

Его Высочество Великий Князь Сергей Александрович в 1890 году изволил производить расследование нескольких курганов вблизи села Чернева, в которых были открыты, кроме обычных, очень примечательные вещи, каковы: серебряный шейный обруч-гривна из пластины, скрепленной обоймицами, указавшими назначение некоторых особых блях, найденных при таких же гривнах в местности села Зенина, лежащего в таком же расстоянии с восточной стороны от Москвы. Затем найден был железный серп, дорогой свидетель земледельческой культуры, объясняющий, что здешнее население не было столь диким, как это представлялось Шлецеру и всем ученым немцам, писавшим о первых временах нашей истории.

Один большой курган, названный в писцовых книгах начала ХV╤╤ ст. Великою Могилою и стоявший на суходоле по направлению описанного всходного пути, идущего к селу Братневу, был разрыт в 1879 году. В нем покоился остов, весь обернутый берестою, с горшком в головах, на дне которого вытиснена монограмма, указывающая на хорошую гончарную работу. Окружавшие эту великую могилу малые курганы доставили при раскопке несколько вещиц из женского убора, весьма обычных во всех подмосковных курганах: бронзовые о семи лепестках серьги, бусы сердоликовые и стеклянные, бронзовые браслеты из проволоки и т. п.

Нельзя сомневаться, что более подробное расследование курганов этой всходной местности укажет и на время, когда они были насыпаны; но и без того можно с достоверностью предполагать, что курганы должны относиться по крайней мере к X или к началу XI столетия.

Кроме курганов, здесь же находим внизу Всходни близ деревни Петровской древнее Городище на ручье Ржавце и речке Городенке, впадающей во Всходню. Затем вверху Всходни, по писцовым книгам, где-то указывается пустошь Вышгород, своим именем удостоверяющая, что существовал и Нижний город (упомянутое выше городище) и что оба города, быть может, служили охраною для всего этого пути или же местами защиты населения от вражеских нашествий.

Значительная населенность этих всходных к Клязьме мест, какой ни выше, ни ниже по Москве-реке не встречается, может указывать, что торговые и промысловые сношения нашей древности уже намечали здесь место для знатного торгового узла, связывавшего торги Балтийского моря с торгами моря Каспийского и Сурожского (Азовского), и мы не можем отказаться от предположения, что здесь закладывалось основание для древнейшей Москвы-города. Сюда торговые дороги шли не только от Смоленска, но и от Новгорода, через древнейший его Волок Ламский, с Волги по рекам Шоше и Ламе на вершину реки Рузы, впадающей в Москву-реку. Ламский Волок был древнейшею дорогою Новгородцев в московския места и по большей части прозывался одним именем Волок. Для Новгородцев Серегерским путем, т.-е. с самого своего верха, река Волга была обычною дорогою к далекому востоку. Но быть может малыми караванами небезопасно было по ней странствовать, поэтому и Новгородцы должны были являться на Москворецкую Всходню, чтобы Клязьмою удобнее и безопаснее добраться до Волги Камских Болгар, захватывая в торговые руки и самую долину Клязьмы. Во всяком случае здешний путь был короче, чем по руслу Волги, не говоря о том, что Москвою-рекою Новгородцы должны были ходить и к Рязанской Оке, и на Дон.

Когда из вольных плененных земель образовались особые княжеския или же городския волости, то все промысловые и торговые узлы народных сношений обложены были особою данью под видом мыта, т.-е. пошлиною за проезд и проход как бы через мост.

Можно полагать, что такая пошлина собиралась именно за доставляемые путникам удобства для этого проезда.

У Всходного места из Москвы-реки в Клязьму повидимому также от давнего времени существовал мыт. Важное промысловое значение этой местности подтверждается свидетельством XV и XVI веков о существовании здесь мыта Бойницкого, что у Спаса на Всходне, принадлежавшего городу Волоку Ламскому, тамошней волости Войничи {Собр. Госуд. Грамот, т. I, стр. 63, 419.}. Это любопытное свидетельство явно указывает на древнейшия связи Москворецкой Всходни с торговою Новгородскою дорогою Ламского Волока. Сказание о роде Московских бояр Квашниных дает некоторые пояснения этому обстоятельству.

Оно рассказывает, что к в. к. Ивану Даниловичу Калите, по его вызову, приехал служить один из знатных Киевских вельмож, Родион Нестерович, с сыном Иваном и с целым полком дружины в числе 1700 человек. Вел. князь принял его с радостью, посадил его на первое место в своем боярстве Москвы и отдал ему в вотчину половину Волока Ламского; другая половина принадлежала Новгородцам. Через год боярин Родион оттягал и эту другую половину, выслав оттуда и Новгородского посадника. Тогда Великий князь отдал ему в область, во владение все села вокруг реки Восходни на 15 верстах {Карамзин, IV, пр. 324; V, пр. 254.}.

Это пространство в точности обозначает весь путь Всходни до волока или перевала в Клязьму под теперешним селом Черкизовым, на Петербургском шоссе. Становится очень понятным, почему Войницкой мыт у Спаса на Всходне тянул к Волоколамску. Сын Родиона, Иван Родионович, умер в 1390 г. в монашестве и погребен в монастыре у Спаса на Всходне.

Итак, в незапамятное для письменной истории время, верстах в 20 от теперешней Москвы, от западных путей в эту сторону создавалось гнездо промысла и торга, где впоследствии могь возникнуть и тот самый город, который мы именуем Москвою.

Выбор места вполне зависел от топографических удобств, при помощи которых именно здесь было возможнее, чем где-либо в другом месте, перебраться с одной дороги на другую по самому ближайшему пути.

И надо сказать, что если бы и на этом Всходничьем месте расселился со временем большой город, то Москва, быть может, представила бы еще больше местной красоты и различных удобств для городского населения.

Но история присудила быть Москве в той же окрестности, но на другом месте, как и по какимь причинам,–это необходимо раскроется впоследствии при более внимательной разработке промышленных и торговых отношений разных областей древней Русн.

Мы упомянули, что поток Москвы-реки, протекая от вершины, особенно от Можайска, почти по прямому направлению на восток, от самого города Москвы сразу поворачивает к юго-востоку и в том направлении течет до впадения в Оку.

Снизу, от области верхнего Дона и верхней Оки, т.-е. от Рязанской и Северской области, этот поток Москвы-реки также служит прямою дорогою к древнему Великому Ростову и вообще в Суздальскую землю и опять необходимым перевалом в долину Клязьмы. По крайней мере этою дорогою ходили в Суздаль и Владимир не только из Чернигова, но и из Киева. Стало быть этот путь, хотя отчасти и обходимый, все-таки был удобнее и выгоднее других. Оттого и Рязанцы, путешествуя во Владимир, всегда делали круговой обход на Москву, как и Владимирцы, идя на Рязань. А с Донской области и из древней Тмутаракани к Новгороду, как равно и к Балтийскому морю именно через Москву был самый прямой путь, известный торговым людям от глубокой древности. Вообще промысловое движение и снизу Москвы-реки, от юга, было столько же значительно, как и от её вершин, от запада и севера.

И здесь низовые люди у Москвы же, желая идти к Ростову или к Болгарской Волге, должны были переваливат на Клязьму, но по другому ближайшему для них месту, именно по реке Яузе. Конечно, им не зачем было ходит на 20 верст дальше до западной Восходни, если здесь встречался более близкий переволок, такая же Яузская Восходня.

Имя реки Яузы в древнем топографическом языке в известном смысле может означать то же, что означают имена Вязьма, Вязема, Вяземка, Вазуза, Вязь, Уза, т.-е. вообще вязь или связь, со-юз одной местности с другою, или вернее одного пути с другим, хотя бы и по очень узкому потоку, какой на самом деле представляет поток Яузы.

Так река, а по ней и город Вязьма Смоленская, текущая от верхней Угры в верхний Днепр, связывала путь из Днепра в долину Оки посредством Угры. Вблизи этой Вязьмы к северу течет и Вазуза, связывавшая вершину Днепра с Волгою. В свой черед та же Вазуза связывала с Волгою и пути Московской стороны. В нее впадает река Гжат, в которую от севера течет река Яуза, соединяющая пути с вершинами Москвы-реки и реки Рузы. Другая Яуза в Клинском уезде, Московской губ., течет от востока в реку Ламу, а от её истоков к западу течет третья Яуза, впадающая в 7 верстах от города Клина к северу в реку Сестру, Волжский приток, где был проектирован канал для соединения Волги с Москвою-рекою посредством соединения рр. Сестры и Истры. Эти последния две Яузы имеют течение одна на запад, другая на восток на одной широте градуса.

Должно упомянуть, что в третью Яузу от юга течет р. Вязь, впадающая в нее неподалеку на запад от с. Ямуги и берущая свое начало у д. Негодяевой от истоков второй Яузы, что идет в Ламу {Топографическая карта Московскои губернии 1860 г.}. Звенигородская Москва-река, принимая в себя с правой стороны реку Вяземку, соединялась этою рекою с областью подмосковной Пахры через речку Бутынку и Десну. Вязовенка-река между Можайском и Борис-городком, у которого она впадает в Протву, связывает путь от Можайской Москвы-реки с Окою, куда течет Протва. В Можайском уезде упоминается также речка Яуза, на которой в 1631 г. существовал погост Спаса. Упоминается река Явза и в Гдовском уезде Псковской области (1623 г.).

Таким образом, все эти и подобные имена, а в том числе и имя Яузы обозначали связь древних путей. Надо заметить, что именно реки Яузы за 1000 лет тому находились в глухих, непроходимых болотах и лесах, остатки которых и доселе еще совсем не истреблены и покрывают Клинский уезд в значительной силе. Речной поток в непроходимом лесу сам собою должен был представлять своего рода узилище, узкий, тесный проход, от чего имя Яуза могло обозначать также и узину пути, при чем первая буква составляла только приставку, дававшую известный, но нам пока неведомый смысл слову Уза. Простое имя Уза, Узкая, также нередко встречается в топографическом языке {См. у Ходаковского, Русский Исторический Сборник, т. VII, стр. 325.}.

Что же касается приставки Я, то её присутствие встречается явственно во многих словах, каковы: язык, ярем, якорь, ягода, яблоко, ястреб и пр., а также и в топографических именах, наприм.: я–горбы, я–жолобицы, я–гость, я–звоны, я–козина, я–сивцова, я–осма и т. п.

Как бы ни было, но имя Яузы очень древнее имя {В Тверской летописи под годом 1156 читаем: “Князь великий Юрии Володимеричь заложи град Москову на устниже Неглинны, выше реки Аузы”. Здесь а вместо я употреблено или по описке, или по однородности звуков.} и родственное вообще нашему древнему топографическому языку, в котором и понятие о тесном речном пути точно также выразилось в словах Теснь, Тосна, Тесна и, наконец, Цна, река известная и в Мещерской стороне, и на западе в коренной русской Славянщине, в Минской губернии. Вообще топографический язык богат указаниями на характеристику древних речных путей относительно удобства или затруднений в проезде по известным местностям.

По Яузе, по восточной дороге от Москвы, поднимались или опять также восходили вверх по течению этой реки глухим лесом (Сокольники, Лосинный Остров) до села Танинского и далее до самой вершины Яузы, затем следовал переволок у теперешнего села Больших Мытищ на село Большево и древнее Городище, находящееся уже на Клязьме. Или по другому направлению от вершины Яузы по болотам Лосинного Острова, которые и теперь дают превосходную воду всей Москве, а за 1000 лет назад могли заключать в себе целое значительное озеро, еще более способное для пути. Здесь у переволока в свое время явились также свои Мытищи, которые в XV стол. прямо и называются Яузским Мытищем в значении целого округа местности {Грамоты XIV и ХV вв. иссл. Д. Мейчика, 113.}. Множественное Мытищи может указывать на два упомянутые направления дороги к Клязьме. В Татарскую эпоху здесь явились и Баскаки, как именовалось одно здешнее уже несуществующее селение на той стороне Клязьмы. Присутствие Баскаков еще более удостоверяет о промысловой значительности этого места. Возникновение этого Яузского пути можно относить к глубокой древности. Должно предполагать, что когда еще не было города–первое здешнее поселение гнездилось около устья Яузы, где луговая местность (занятая ныне Воспитательным домом) еще в XV стол. именуется Пристанищем {Собр. Госуд. Грамот I, 190.}, а по ту сторону Яузы на горах упоминается существовавшее где-то Городище {Акты Археогр. Экспед. I, 87.}. На этой стороне реки береговая высота, господствующая над луговиною и доселе носит имя Гостиной горы (Никола Воробино), служившей, быть может, поселением для торговых приезжих гостей. Впоследствии, когда образовалось Суздальское княжество и его сношения и связи с Киевом и Черниговом стали усложняться, особенно при Суздальском в. князе Юрии Долгоруком, эта местность получила, кроме торгового, и политическое, то-есть, в сущности, стратегическое значение, как первая открытая дверь в Суздальскую область, которую необходимо было укрепить для всякой опасности в междукняжеских отношениях.

Вот почему существовавшая здесь, вблизи упомянутого Пристанища, на Кремлевской горе, Княжеская усадьба под именем Москвы или Кучкова, вскоре устроивается городом, который был срублена в 1156 году, именно в то время, когда на Клязьме основалось Андреем Боголюбским новое княжество Владимирское.

Для нового княжества такой городок был необходим: он служил сторожевою защитою со стороны входа в Суздальскую область, и от Смоленска, и от Новгорода, и от Северских, а след. и от Киевских, и от Рязанских князей. Москва, таким образом, в качестве города является крепкими воротами Владимирского ккяжества на самой проезжей дороге. Как княжеский город она прямая дочь Владимира, как и Владимир был прямой сын Суздаля и внук Великого Ростова. Таково было историческое родство и преемство этих городов, оставивших впоследствии все свое богатое историческое наследство одной Москве.

Начало и судьбы Города Москвы принадлежат уже истории летописной. Мы в этом изыскании о первом её поселении или о первом её селе пытались только собрать указания, где в действительности возрождалось это поселение в незапамятные для истории времена. Как видели, оно гнездилось на перекрестном очень бойком пути всех внутренних, так сказать, серединных сношений древнего Зальсского населения Русской Земли,–у перевала из речной долины Москвы-реки в речную же долину реки Клязьмы, вблизи двух небольших рек: Восходни, ныне именуемой Сходнею, и Яузы, вершины которых достигали этого перевала и потому служили самою удобною дорогою в лесных непроходимых дебрях, с одной стороны от Западных торговых путей, с другой–от торгового Юга. Политическия причины уже летописной междукняжеской истории указали место теперешнему городу Москве у ворот не от Запада, у древней Восходни, а от Юга к упомянутому перевалу, вблизи устья Яузы. От этого Юга берега Москвы реки, в дальном и близком от них расстоянии, точно так же, как и у Восходни, были сравнительно густо населены, на что указывают многочисленные курганы, рассеянные в местностях сел Царицына, Борисова, Братеева, Сабурова, Котлы и др.

При перепечатке просьба вставлять активные ссылки на ruolden.ru
Copyright oslogic.ru © 2022 . All Rights Reserved.